Новая экранизация «Грозового перевала» от визионерки глянца Эмеральд Феннелл подменяет трагедию Эмили Бронте глянцевым китчем Марго Робби и Джейкоб Элорди выглядят иконами стиля, а не живыми героями и растворяются в эстетике кадра. Объясняем, почему визуал не передаёт эмоции романа.
Волна недовольства накрыла проект ещё на этапе первых кадров со съёмочной площадки. Попытка вписать современный имидж Марго Робби в виниловую эстетику костюмов стала для поклонников романа настоящим испытанием. На фоне суровых йоркширских пейзажей этот резкий контраст превратил великую драму в странный модный перформанс и заставил усомниться в логике такого прочтения.
Эмеральд Феннелл сознательно выбирает путь броской визуальной метафоры и без сожаления отказывается от исторической точности. Всё её внимание сосредоточено на создании эффектных образов, которые заслоняют искренние чувства и подменяют подлинную драму первоисточника. В этой логике стиль становится важнее смысла, а классика — декоративным элементом модной картинки.
Сюжет: Вереск и иллюзии
Картина пропитана сыростью густого тумана и вязкой йоркширской грязью. Кэтрин Эрншо (Шарлотта Меллингтон) далека от образа хрупкой леди: это импульсивный подросток, который без оглядки несётся по скалам и жадно впитывает колючий дух пустошей. Жизнь в этом заброшенном месте обретает смысл лишь тогда, когда мистер Эрншо (Мартин Клунз) приводит домой бездомного мальчишку.
Названный Хитклиффом найденыш (Оуэн Купер) мгновенно становится центром мира для юной Кэти. На фоне спивающегося отца, чьё саморазрушение оказывается едва ли не единственным живым и достоверным моментом в кадре, девушка видит в угрюмом чужаке своё спасение. Пока окружающие воспринимают его как безликую тень, Кэтрин признаёт в нём родную кровь и находит оправдание своему существованию среди туманных холмов Йоркшира.
В их детских отношениях уже проступает та преданность, за которую ценят роман Бронте.
Со временем стихийные порывы уступают место выбору в пользу комфорта и статуса. Повзрослевшая Кэтрин (Марго Робби) больше не бегает по лужам. Она примеряет идеальные локоны и безупречные корсеты, которые выглядят чужеродно на фоне обветшалых стен. В её кукольном облике и дорогих нарядах читается желание отгородиться от того хаоса, который когда-то был её смыслом. Вместо психологической драмы возникает почти карикатурный образ: героиня страдает в интерьерах, напоминающих павильоны золотого века Голливуда, а не суровое поместье XVIII века.
Актёрский дуэт: эстетика вместо чувств
Этот мир кажется спасением, но лишён той разрушительной энергии, которая определяет Хитклиффа. Сделав выбор в пользу статуса, Кэти ещё не раз пожалеет о потере своего двойника. Однако повзрослевший герой Джейкоба Элорди возвращается уже не тем бездомным мальчиком, а холодным аристократом, чьё появление окончательно превращает «Грозовой перевал» в красивое, но бездушное зрелище.
Художественная «кома», почти полное отсутствие живого импульса, становится главной проблемой фильма и превращает великую трагедию в мёртвый натюрморт.
Между Марго Робби и Джейкобом Элорди нет той разрушительной тяги, что лежит в основе истории Бронте. Перед зрителем — два дорогих силуэта, неловко сосуществующих в одном пространстве. Кастинг даёт сбой: если юный Хитклифф в исполнении Оуэна Купера выглядит как типичный английский школьник, то повзрослевший Элорди обретает средиземноморскую харизму и монументальность атлета, что лишает историю преемственности и правдоподобия.
Главная героиня растворяется в медийном образе актрисы. Кэтрин в исполнении Марго Робби — не стихийное бедствие, а галерея безупречных стоп-кадров, где актриса чередует типаж бимбо с мученическими рыданиями на камеру. Парадокс в том, что в безумном образе Харли Квинн у Робби было на порядок больше подлинной экспрессии и живого драйва. Здесь же ей явно не хватает той самой искренней ярости, которую она так легко выдавала с бейсбольной битой в руках.
В этой игре нет ярости, остаётся лишь внешняя оболочка, и даже ключевые диалоги превращаются в искусственный перформанс.
Джейкоб Элорди не отстаёт. Его Хитклифф — не демонический мститель, а статичный манекен в декорациях Йоркшира. Каменное лицо и тяжёлый взгляд не считываются как внутренняя боль, скорее как её отсутствие. В результате вместо цельной истории возникают два параллельных перформанса, не складывающихся в единое целое.
Встреча влюбленных спустя годы тонет в неоновом звуке Charli XCX. Клубный микс и автотюн британской поп-дивы — последнее, что ожидаешь услышать в сердце готической классики, и это решение окончательно превращает суровую драму в затянувшийся перформанс, лишенный даже намека на искренний надрыв.
Эмеральд Феннелл будто грезит чистым кинематографом и порой выдаёт яркие визуальные решения, например стены спальни Кэти, словно срисованные с её кожи. Но даже такие детали, как пиявки, ползущие по этим стенам в финале, не скрывают отсутствия психологической глубины. Постановщица, которая уже оттачивала подобный холодный эстетизм в «Солтберне», здесь окончательно отказывается от человеческого в пользу эффектного кадра. Но если в предыдущей картине современные реалии оправдывали такую манерность, то здесь классика Бронте просто задыхается под слоем выхолощенной пустоты.
Итог: подмена трагедии глянцем
Главное разочарование — в том, как фильм упрощает и опошляет первоисточник. В картине не хватает значимых элементов повествования, что лишает историю её эпического размаха. Вместо глубокого социального подтекста зрителю предлагают избыточную сексуализацию всего и вся: от Изабеллы (Элисон Оливер), буквально оказавшейся на поводке, до кадров с едой, снятых с навязчивым, почти фетишистским пристрастием. Эффект остаётся лишь внешним вызывающим слоем, который не раскрывает героев, а окончательно хоронит их за ширмой витринного перфоманса.
Роман Бронте говорит о разрушительной силе страсти и о том, как суровая среда ломает человека. В этой версии любовь подменена холодным влечением, а трагедия сведена к эффектному позированию. Визуально фильм может впечатлять, но эмоционально он остаётся пустым.
В итоге «Грозовой перевал» превращается в глянцевый некролог великому роману. Кинематографистка выстраивает безупречный фасад, в котором форма окончательно вытесняет содержание. Вместо стихии Бронте — искусственная картинка, вместо боли — отстранённая эстетика. Это не новое прочтение, а акт культурного каннибализма в декорациях общества потребления. Фильм напоминает пирамиды пустых бутылок в доме отца Кэтрин: блеск есть, но жизни внутри давно нет. Впрочем, такая версия, вероятно, больше порадует эстетов и любителей выверенной визуальной композиции, чем тех, кто ценит верность духу классического романа.
Экранизация Бронте наглядно показывает, как постановка убивает актёрскую энергию. Ещё вчера в «Франкенштейне» Джейкоб Элорди выдавал органичную игру и заслуженно получил номинацию на «Оскар», удерживая баланс между образом и надрывом. Здесь же его талант скован концепцией Феннелл, где внешняя эстетика всегда оказывается важнее человеческой боли.